К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

Было ли свидание?
Аргументы за хороши известны и убедительны. Два непосредственных свидетеля драмы: княгиня Вяземская и Александрина Гончарова независимо говорят об одном и том же событии и называют одну и ту же фамилию -Полетика. (Если быть абсолютно точным, в воспоминаниях Вяземских фигурирует «мадам N.N.» - в 1887 году Полетика была еще жива – но в архиве Бартенева фамилия указана полностью).
Мемуар Араповой, хоть его автору и были уже известны два предыдущих рассказа, подтверждает легенду о свидании с другой точки зрения.
Перевесить факты, лежащие на этой чаше весов, очень сложно.
Каковы же аргументы против.

1. Воспоминания Вяземских и Гончаровой записаны через 50 лет после дуэли. За эти 50 лет Вяземские и Александрина встречались множество раз. Одна сторона могла рассказать историю о «тайном свидании» другой стороне. Через десятки лет, людям в почтенном возрасте уже трудно точно припомнить, что они слышали непосредственно от участников событий во время дуэльной истории и что от свидетелей через некоторое время после ее окончания. Поэтому считать оба рассказа стопроцентно независимыми я бы не рискнул.

2. Очень важно, что никаких упоминаний об этом событии нет ни в каких источниках дуэльных и первых последуэльных лет. Можно перепроверить письма и дневники Жуковского, Вяземских, Карамзиных, Тургенева и т.д., некоторые из них уже цитировались в этой работе – нигде в рассказе о причинах дуэли нет ни малейшего намека на состоявшееся свидание. А между тем именно оно стало, по мнению пушкинистов, поводом, если не ко второму, так к первому вызову.
Молчание друзей Пушкина легко объяснимо: на смертном ложе поэт сказал, что жена его ни в чем не виновата, и они скрывали правду о свидании, не желая нанести ущерб репутации Натальи Николаевны.
Но почему молчала другая сторона?
В официальных документах понятно: линия защиты, выстроенная Геккерном, предполагала, что Дантес, будучи влюблен, вел себя всегда по-джентльменски и даже женился на нелюбимой женщине, лишь для того чтобы стать ближе к предмету своего платонического обожания.
То есть, по мнению Геккерна, дуэль произошла исключительно из-за взбалмошности и вздорности характера Пушкина.
Но и в частных письмах и записках Дантеса и Геккерна, в письмах Полетики - о давешнем тайном свидании, после которого началась вся дуэльная кутерьма, нет ни слова!
Боязнь перлюстрации? Но необязательно говорить прямо, в письмах Полетики неоднократно встречаются намеки на известные только ей и Дантесу обстоятельства, к примеру, в 1839 году Полетика пишет Екатерине Гончаровой:
Александрина невероятно потолстела с тех пор как... Спросите у своего мужа, он объяснит, что я имею в виду, - он поймет меня.
(возможно, это снова про связь между Александриной и поэтом - за многоточием угадываются слова «как умер Пушкин»).
Среди пересказа множества слухов и легенд в письмах и дневниках «нейтральных» наблюдателей: императрицы, Софи Бобринской, Долли Фикельмон, Мари Мердер, Мари Барятинской и других тоже нет ни одного упоминания о встрече у Полетики.
Если уже 2 ноября Пушкин знал о свидании, что заставляло Полетику, Дантеса и компанию держать язык за зубами и скрывать от высшего света такой пикантный слух.
Они же именно что грозились, по версии пушкинистов, скомпрометировать Наталью Николаевну? Почему после признания Пушкиной перед мужем,когда их руки оказались развязаны, они постеснялись исполнить обещание?
Напротив молчали об этом даже после смерти поэта. Даже после того, как Дантес был выслан за пределы России и ему уже ничто не угрожало. Ни одного звука, ни одного слуха, до которых Геккерн был таким мастером.
Загадка.

3. Если все случилось так, как утверждают пушкинисты, именно себя Полетика должны была винить в первую очередь. Она прекрасно знала горячий характер поэта и могла легко просчитать, чем может закончиться история с тайным свиданием ее возлюбленного с Пушкиной.
Тем более, что подписки о неразглашении Наталья Николаевна не давала. Случайным свидетелем мог тоже стать, кто угодно.
Однако никаких следов раскаяния в ее письмах нет.
Не говоря уже о том, что сама ситуация, когда влюбленная женщина предоставляет свою квартиру для романтического свидания собственного любовника с собственной подругой, представляется несколько натянутой.

4. В воспоминаниях Вяземских есть такой пассаж:
Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что, когда она осталась с глазу <на глаз> с Гекерном, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастию, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, и гостья бросилась к ней.
Осенью 1836 года дочери Полетики Елизавете было 4 года, что ставит под сомнение ее роль в этом рассказе. И уж по крайней мере, готовя ловушку, коварная Полетика могла как-то позаботиться о присмотре за собственной дочерью.

5. Воспоминания князя Трубецкого, ближайшего друга Дантеса по полку, были опубликованы в 1901 году тиражом в несколько экземпляров и затем перепечатаны Щеголевым. Трубецкой рассказывал о делах давно минувших дней будучи глубоким стариком, в его мемуарах много несуразиц и откровеннного вымысла (одну из легенд про сажу на губах я приводил в самом начале работы), но один факт очень важен.
Из воспоминаний об Одессе актера Л.М.Леонидова:
Каждый день от четырех до шести вечера на Николаевском бульваре можно было наблюдать очень любопытную картину. По главной аллее, заложивши руки по-мужски назад, шагает еще бодрая старуха в сопровождении брата и захудалого генерала князя Трубецкого. И вот эта тройка гуляет, спорит, постоит немного и опять пойдет. Созерцать этот осколок старины всегда доставляло мне огромное удовольствие. Изъяснялись они всегда по-французски.
Здесь речь идет об Идалии Полетике, ее сводном брате графе А.Г. Строганове и том самом князе Трубецком.
Так вот, если предположить, что Дантес, охотно обсуждавший с друзьями по полку амурные вопросы, скрыл факт «тайного свидания» от Трубецкого или же Трубецкой о нем забыл, то представить то, что Полетика во время многолетних ежедневных прогулок ни разу не напомнила (или не рассказала впервые) князю про историю свидания в ее квартире, свидания, сыгравшего такую роль в дальнейшей судьбе всех без исключения участников этой драмы, мне довольно сложно.
Отсутствие рассказа об этом в мемуарах князя совершенно необъяснимо.
Можно дать волю фантазии и предположить, что Полетика просто не имеет никакого отношения к свиданию, что ее фамилию в этот контекст из каких-то своих соображений вставила Александрина Гончарова, а уже вслед за ней Вяземские и Арапова.

6. Вот очень любопытный отрывок из записки Дантеса Екатерине Гончаровой от 21 ноября 1836г., то есть вскоре после отзыва Пушкиным своего вызова и сообщения о помолвке Дантеса.
Нынче утром я виделся с известной дамой, и как всегда, моя возлюбленная, подчинился вашим высочайшим повелениям; я формально объявил, что был бы чрезвычайно ей обязан, если бы она соблаговолила оставить эти переговоры, совершенно бесполезные, и коли Месье не довольно умен, чтобы понять, что только он и играет дурацкую роль в этой истории, то она, естественно, напрасно тратит время, желая ему это объяснить.

Серена Витале считает, что под «известной дамой» подразумевается Н.Н.Пушкина, действительно в той истории не так много действующих лиц, тетку Екатерины и Натальи Е.И. Загряжскую Дантес в других письмах называет «тетка», «милая тетя» или «милая тетушка». Месье – это однозначно Пушкин.
Итак, 21 ноября Дантес встречался с Н.Н.Пушкиной, причем скорее всего не у Е.И.Загряжской, где под неусыпным надзором последней в этот период по утрам происходили свидания Дантеса с будущей женой, см. предыдущее письмо Дантеса:
Завтра я не дежурю, милая моя Катенька, но я приду к двенадцати часам к тетке, чтобы повидать вас. Между ней и бароном (Геккерном) условлено, что я могу приходить к ней каждый день от двенадцати до двух, и конечно , мой милый друг я не пропущу первого же случая, когда мне позволит служба; но устройте так, чтобы мы были одни, а не в той комнате, где сидит милая тетя.
И встреча Дантеса и Пушкиной (возможно, даже один на один, компанию Наталье Николаевне обычно составляли сестры, но ясно, что в этот раз Екатерины с ней не было, вряд ли была и Александра, она вообще держалась в стороне от ноябрьских событий, недаром Фризенгоф упоминает, что воспоминания именно об этом периоде у нее отсутствуют совершенно) не была чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, это было продолжение неких переговоров, начавшихся до того.
Вспомним одно редко цитируемое место из письма Вяземского великому кнзяю Михаилу Павловичу от 14 февраля 1837 года:
Геккерны, старый и молодой, возымели дерзкое и подлое намерение попросить г-жу Пушкину написать молодому человеку письмо, в котором она умоляла бы его не драться с ее мужем. Разумеется, она отвергла с негодованием это низкое предложение.
Пушкинисты оставляют этот пассаж без комментариев.
Между тем, объединив его с информацией из письма Дантеса, можно сделать вывод, что и Наталья Николаевна играла какую-то роль в предотвращении ноябрьской дуэли. По крайней мере, встречалась с Дантесом и пыталась стать посредником между ним и Пушкиным. И в самом факте этих встреч никто не видел того криминала, который пушкинисты впоследствии нашли в «тайном свидании».

Могу себе представить, что читающий эти строки несколько запутался. Было ли «тайное свидание», если да, то когда и где оно было и какое имело значение для дуэльной истории? Что думает по этому поводу сам автор?
Автор твердо уверен лишь в одном: нельзя делать поспешные выводы на основании недостоверной или частично отсутствующей информации. Я постарался показать, что на настоящий момент, как мне кажется, мы не можем дать однозначного ответа ни на один из этих вопросов.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

О достоверности первоисточников.
Говоря о достоверности трех имеющихся в нашем распоряжении упоминаний о «тайном свидании», пушкинисты выделяют два из них (рассказы Вяземских и письмо Фризенгофа), как более достоверные. Это объясняется тем, что Вяземские и Александрина Гончарова были (в отличие от родившейся в 1845 году Араповой) в эпицентре дуэльной истории, что в их рассказах меньше явной беллетристики, вымысла и противоречий с известными нам фактами, тем, наконец, что целью своих мемуаров Арапова явно объявляла восстановление доброго имени своей матери (не без ущерба, конечно, доброму имени Пушкина), таким образом в них присутствуют тенденциозность и искажение оптики рассказчика.
В целом соглашаясь с этим мнением, отмечу, что и мемуары Вяземских и Александрины Гончаровой не свободны от фактических ошибок и неточностей, один из примеров чему мы уже видели выше в истории с якобы написанным Геккерном-старшим письмом.
Что касается оптики рассказчика, то ни Вяземского ни Александрину никак нельзя считать беспристрастными наблюдателями.
Поведение князя Вяземского в последние недели перед дуэлью вообще трудно назвать безупречным по отношению к Пушкину.
Лучше всего оно характеризуется, мне кажется, в письме С.Н. Карамзиной своему брату от 27 (как нарочно) января 1837 г.:
В воскресенье у Катрин было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны (которые продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя, — это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет <...> В общем всё это очень странно, и дядюшка Вяземский утверждает, что он закрывает свое лицо и отвращает его от дома Пушкиных).
Приведу также отрывки из дневника А.И.Тургенева, того самого, который впоследствии сопровождал тело Пушкина в Святогорский монастырь:
1 декабря <...> Пушкины. Вранье Вяземского — досадно.
19 декабря <...> Вечер у княгини Мещерской (Карамзиной). О Пушкине; все нападают на него за жену, я заступался.
21 декабря <...> После обеда у князя Вяземского с Пушкиным и пр.
22 декабря <...> Пушкины. Утешенный Вяземский.
19 генваря <...> У князя Вяземского о Пушкиных, Гончаровой, Дантесе-Геккерне.
24 генваря, воскресенье. У меня был Геккерн... К княгине Мещерской едва взошел, как повздорил опять с княгиней Вяземской. Взбалмошная

Из воспоминаний Павла Вяземского, сына князя:
Кн. П. А. Вяземский и все друзья Пушкина не понимали и не могли себе объяснить поведение Пушкина в этом деле. Если между молодым Гекерном и женою Пушкина не прерывались в гостиных дружеские отношения, то это было в силу общечеловеческого, неизменного приличия, и сношения эти не могли возбудить не только ревности, но даже и неудовольствия со стороны Пушкина.

Петербургский историк Михаил Сафонов в своей недавней работе пытается оспорить считающуюся канонической хронологию: 25 января – бал у Вяземских, Пушкин уже написал оскорбительное письмо Геккерну, о чем и сообщает княгине Вяземской. Сафонов утверждает, что Вяземский на свой лад интерпретировал дуэльную историю (излагая ее в письме великому князю Михаилу Павловичу от 14.02.1837г.), на самом же деле письмо Геккерну было отправлено 26 января, на следующий день (или утро) после вечера у Вяземских (что подтверждается сообщениями секунданта Пушкина Данзаса и самого Геккерна). Сафонов даже выдвигает предположение (конспирологического, как мне видится, свойства), что именно на вечере у Вяземских 25 января, на котором присутствовали и Дантес с Екатериной, случилось нечто, что заставило Пушкина послать картель.
Из воспоминаний Павла Вяземского:
Отец мой в письмах своих употребляет неточное выражение, говоря, что Гекерн афишировал страсть: Гекерн постоянно балагурил и из этой роли не выходил до последнего вечера в жизни, проведенного с Н. Н. Пушкиной. <...>
25-го января Пушкин и молодой Гекерн с женами провели у нас вечер. И Гекерн и обе сестры были спокойны, веселы, принимая участие в общем разговоре. В этот самый день уже было отправлено Пушкиным барону Гекерну оскорбительное письмо. Смотря на жену, он сказал в тот вечер:
— Меня забавляет то, что этот господин забавляет мою жену, не зная, что его ожидает дома. Впрочем, с этим молодым человеком мои счеты сведены.

В рассказе княгини Вяземской Бартеневу этот эпизод описывается по-иному, сперва говорится, что
Князь Вяземский жил открыто и принимал к себе большое общество. За день до поединка он возвращается домой поздно вечером. Жена говорит ему, что им надобно на время закрыть свой дом, потому что нельзя отказать ни Пушкину, ни Гекерну, а между тем в тот вечер они приезжали оба; Пушкин волновался, и присутствие Гекерна было для него невыносимо.
А затем, что
Накануне дуэли, вечером, Пушкин явился на короткое время к княгине Вяземской и сказал ей, что его положение стало невыносимо и что он послал Гекерну вторичный вызов. Князя не было дома. Вечер длился долго. Княгиня Вяземская умоляла Василия Перовского и графа М. Ю. Вельегорского дождаться князя и вместе обсудить, какие надо принять меры. Но князь вернулся очень поздно.
Между тем в нашем распоряжении есть письмо княгини Вяземской к своей московской приятельнице Орловой, написанное почти сразу же после дуэли. Версия, изложенная в нем, совпадает с версией молодого князя Павла, Пушкин рассказывает княгине о том, что роковое письмо уже отправлено: «Я вас предупредил, что мое мщение заставит заговорить свет». «...что делать? Невозможно было действовать», - пишет княгиня.
Общая линия однако понятна – «князь вернулся слишком поздно», он не мог (а на самом деле, «отвратив лицо от дома Пушкиных» и не хотел) как-то помешать затевающейся дуэли.
Впрочем, после дуэли тон высказываний князя меняется.
П.А. Вяземский – А.О.Смирновой-Россет, 1.02.1837
Да, конечно, светское общество его погубило. Проклятые письма, проклятые сплетни приходили к нему со всех сторон. С другой стороны причиною катастрофы стал его пылкий и замкнутый характер. Он с нами не советовался и какая-то судьба заставляла его постоянно действовать в неверном направлении.
П.А. Вяземский – А.Я.Булгакову, 5.02.1837
О том, что было причиной кровавой и страшной развязки, говорить много нечего. Многое в этом деле осталось темным и таинственным для нас самих.
П.А. Вяземский – А.Я.Булгакову, 10.02.1837
Адские сети, адские козни были устроены против пушкина и его жены. Раскроет ли время их вполне или нет, неизвестно, но довольно и того, что мы уже знаем. Супружеское счастье и согласие Пушкиных было целью развратнейших и коварнейших покушений двух людей, готовых на все, чтобы опозорить Пушкину.
П.А. Вяземский – Э.К. Мусиной-Пушкиной, 16.02.1837
Пушкин и жена его попали в гнусную западню, их погубили.
Происшедшая перемена достаточно красноречива. Князь находит для себя ответ на вопрос «Кто виноват» и все дальнейшие размышления и воспоминания базируются уже на этом восприятии.

Никак нельзя назвать сторонней наблюдательницей и Александрину Гончарову- Фризенгоф.
По иронии судьбы, два первых приведенных ниже сообщения получены из источников, которые мы сами несколькими строками выше сочли не слишком достоверными.
А.П. Арапова в своих воспоминаниях сообщает, что
Александра Николаевна, прожившая под кровом сестры большую часть своей жизни, положительно мучила своим тяжелым, строптивым характером и внесла немало огорчений и разлада в семейный обиход.
(что не мешает Араповой за 20 лет до написания этого пассажа обратиться к тетушке с «тяжелым, строптивым характером» , попросив ее еще раз припомнить подробности дуэльной истории и получить ответ, начинающийся с обращения «дорогая Азинька». Впрочем, как мы видели, письмо Фризенгофа при создании собственных мемуаров Арапова почти не использовала).
Далее Арапова (на сей раз я ограничусь пересказом), пишет что их старая няня, глядя на «причуды и капризы» Александрины, шептала: «Бога не боится Александра Николаевна! Накажет он ее за черную неблагодарность к сестре! Мало ей прежних козней! В новой-то жизни— и то покою не дает. Будь другая, небось не посмела бы. Так осадила бы ее, что глаз перед ней не подняла бы! А наша-то ангельская душа все стерпит, только огорчения от нее принимает... Мало что простила, — во всю жизнь не намекнула!».
Незадолго до смерти няни Арапова узнала от нее подробности давней истории. Как-то Александрина заметила пропажу своего шейного креста. Перерыли всю ее комнату, нигде не нашли. А вечером камердинер, перестилая постель Пушкина, нечаянно вытряхнул искомый предмет.
«Как вы там ни объясняйте, это ваша воля, а по-моему —грешна была тетенька перед вашей маменькой!», - говорила няня.
Арапова вспоминает кроме того эпизод из 1852 года, когда Александрина собиралась выйти замуж за барона Фризенгофа. Она тогда сильно волновалась и перешептывалась с сестрой о важном и неизбежном разговоре с женихом. После этой беседы она вышла успокоенная, но с запалаканным лицом, дети же (Араповой было в то время 7 лет) заметили, что с того времени "восторженные похвалы" Пушкину сменились у барона "резкими критическими отзывами".
Вяземские, в воспоминаниях записанных Бартеневым, ограничиваются следующей фразой:
Хозяйством и детьми должна была заниматься вторая сестра, Александра Николаевна, ныне Фризенгоф. Пушкин подружился с нею...
П.Е. Щеголев задал Бартеневу вопрос, случайно ли это многоточие, Бартенев ответил, что княгиня Вера Федоровна положительно говорила ему о связи Пушкина с Александриной.
Упоминание об отношениях Пушкина и Александрины этом мы находим уже в письме А.Н.Вульф от 12 февраля1836 г.:
Ольга (сестра Пушкина) утверждает, что он (Пушкин) очень ухаживает за своей свояченицей Александриной.
Из воспоминаний А.О.Россета, записанных Бартеневым:
Тогда уже, летом 1836 года, шли толки, что у Пушкина в семье что-то неладно: две сестры, сплетни, и уже замечали волокитство Дантеса.
В воспоминаниях князя Трубецкого говорится, что
Вскоре после своего брака Пушкин сошелся с Alexandrine.
Факт этот не подлежит сомнению, Alexandrine сознавалась в этом г-же Полетике.

Последнее, скорее всего, вымысел. Но перейдем от записанных много позже дуэльных событий мемуаров к сообщениям, написанным во время этих событий.
В процитированном выше письме С.Н.Карамзиной от 27 января 1837г. я сознательно выпустил одну фразу, восстанавливаю ее:
В воскресенье у Катрин было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны (которые продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя, — это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей роли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу — по чувству.
И наконец, примечательное сообщение А.И.Тургенева сразу после дуэли, письмо А. И. Нефедьевой от 28 января:
Пушкин, не чувствуя впрочем опасности и сильной болезни от раны и полагая сначала, что он ранен в ляжку; дорогой в карете шутил он с Данзасом; его привезли домой; жена и сестра жены, Александрина, были уже в беспокойстве; но только одна Александрина знала о письме его к отцу Гекерна.
Можно вспомнить также цепочку, перед смертью переданную Пушкиным Александрине через кн. Вяземскую, и строку из конспективных заметок Жуковского о гибели Пушкина: «История кровати», которую биографы связывают обычно с вышевоспроизведенным рассказом Араповой, мне, впрочем, очевидность такого сопоставления кажется сомнительной.
Тем не менее мы можем твердо заключить, что и взгляд Александрины Гончаровой на дуэльную историю несомненно преломился через призму ее частных отношений с поэтом.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

Идалия Полетика.
Хозяйка квартиры, на которой предположительно происходило «тайное свидание», Идалия Григорьевна Полетика была дочерью графа Григория Строганова от португальской графини Юлианы д’Ега. В молодости граф служил послом в Испании, где так прославился своими амурными похождениями, что удостоился упоминания в «Дон-Жуане» Байрона, там мать хвастает перед сыном совей добродетелью и говорит, что ее не соблазнил даже граф Строганов. Возвращаясь на родину, герой выкрал любовницу и свою дочь Идалию у ее, мужа, португальского посла в Испании, графа д’Альмейды и привез их в Россию. Идалия формально считалась незаконнорожденной дочерью Строганова, однако после смерти первой жены графа Анны, в 1826 г. он женился на Юлиане (Юлии).
В 1829 году Идалия вышла замуж за ромистра (с 1836 г. полковника) Кавалергардского полка А.П. Полетику, от брака с которым имела трех детей (двое из них умерли в младенчестве).
Через Строганова она была связана родственными отношениями с Н.Н.Пушкиной и вхожа в дом поэта. В письмах Александра Сергеевича жене Идалия нередко упоминается в одобрительном, а иногда шутливом контексте.
Вот видишь, что я прав: нечего было тебе принимать Пушкина. Просидела бы ты у Идалии и не сердилась на меня. (30.09.1832)
Политике скажи, что за ее поцалуем являюсь лично, а что-де на почте не принимают. (30.10.1833)
Что Москва говорит о П.Б (Петербурге) так это умора. На пример: есть у Вас некто Савельев, кавалергард, влюблен он в Idalie Политику и дал за нее пощечину Гринвальду (генерал-майор, командир Кавалергарсдкого ее Величества полка, непосредственный начальник Дантеса, Ланского, Полетики). Савельев на днях будет расстрелян. Вообрази, как жалка Idalie(6.05.1836).
Брак между Полетикой и Идалией был, по-видимому, разновидностью брака по расчету: полковник, которого называли в обществе «Божьей коровкой», получил красивую жену, а Идалия относительную свободу поведения: наличие у нее любовников при вполне себе живом и респектабельном муже воспринимается биографами как нечто само собой разумеющееся.
Кстати, полковник Полетика был свидетелем на бракосочетании Дантеса и Е.Н.Гончаровой и поручителем со стороны невесты.
Одним из любовников Идалии был будущий второй муж Н.Н. Пушкиной П.П. Ланской, именно его, по свидельству Араповой, нести дежурство на улице во время тайного свидания, вот еще несколько прелюбопытных высказываний Араповой о взаимоотношениях Полетики и своего будущего отца:
Она была полуфранцуженка, побочная дочь графа Григория Строганова, воспитанная в доме на равном положении с остальными детьми, и, в виду родственных связей с Загряжскими, Наталья Николаевна сошлась с ней на дружескую ногу. Она олицетворяла тип обаятельной женщины не столько миловидностью лица, как складом блестящего ума, веселостью и живостью характера, доставлявшими ей всюду постоянный несомненный успех.
Среди ея поклонников самым верным, искренно влюбленным и беззаветно преданным был в то время кавалергардский ротмистр Петр Петрович Ланской. <...>
Отец мой не был тогда знаком с матерью. Всецело поглащенный службою, он посвящал свои досуги Идалии Григорьевне, чуждался светской жизни, и только по обязанности появлялся на придворные балы, где видал издалека прославленную красавицу Пушкину, но, всей душою отдавшись другой женщине, ничуть ею не интересовался. Наталья Николаевна его даже и в глаза не знала. <...>
В начале зимы 1844 года состоялось первое знакомство моего отца с Натальей Николаевной Пушкиной. За год перед тем он пернес сильное душевное потрясение.
Легкомысленная измена женщины, которой он безраздельно посвятил лучшие годы молодости так сразила его, что он подвергся долгой изнурительной болезни.

Отстутствующая в этих воспоминаниях фигура полковника Полетики приобретает некоторый комический оттенок, официально он числится мужем, но «все досуги» его жене посвящает Ланской.
Язвительный лицейский товарищ Пушкина М.А.Корф записал в своем дневнике летом 1844 года:
После семи лет вдовства вдова Пушкина выходит за генерала Ланского. <...> Злоязычная молва утверждала, что он жил в очень близкой связи с женою другого кавалергардского полковника Полетики. Теперь говорят, что он бросил политику и обратился к поэзии.
Другим же любовником Идалии был сам Дантес. Несколько фраз в дошедшей до нас переписке практически не оставляют сомнений в этом.
Идалия Полетика – Дантесу на гауптвахту, февраль 1837 г.
Бедный друг мой.
Ваше тюремное заключение заставляет кровоточить мое сердце. Не знаю, что бы я дала за возможность прийти и поболтать с вами. Мне кажется, что все то, что произошло, - это сон, дурной сон, если не сказать кошмар, в результате которого я лишена возможности вас видеть...

Екатерина Дантес – Дантесу после его высылки из России, 20 марта 1837 г.
Идалия приходила вчера на минуту, с мужем, она в отчаянии, что не простилась с тобою, говорит, что в этом виноват Бетанкур (кавалергард, друг Дантеса), в то время, когда она собиралась идти к нам, он ей сказал, что будет поздно, что ты, по всей вероятности, уехал, она не могла утешиться и плакала, как безумная.
Идалия Полетика – Дантесу в Сульц, 20 октября 1837 г.
Вы по-прежнему обладаете способностью заставлять меня плкать. но на этот раз это слезы благотворные, ибо Ваш подарок на память меня как нельзя больше растрогал и я не сниму его больше с руки; однако таким образом я рискую поддержать в Вас мысль, что после Вашего отъезда я позабуду о Вашем существовании, но это доказывает, что Вы плохо меня знаете, ибо если я кого люблю, то люблю крепко и навсегда.
<...>
До свидания, я пишу "до свидания", так как не могу поверить, что не увижу Вас снова. Так что надеюсь — "до свидания". Прощайте. Не смею поцеловать вас, разве что ваша жена возьмет это на себя.

Идалия Полетика – Екатерине Гончаровой в Сульц, 18 июля 1837 г.
Я по-прежнему люблю Вас, вашего <нрзб> мужа и тот день, когда я смогу вновь увидеть Вас, будет самым счастливым в моей жизни.

Нам ничего неизвестно о перемене отношения Пушкина к Идалии Полетике (в цитате из майского 36 года письма чувствуется некая злорадность, но колкости вообще занимали в эпистолярном арсенале поэта значительное место).
Мы знаем лишь, что уже после дуэли Полетика поддерживала дружеские отношения с Екатериной и Дантесом, встречалась с Натальей Николаевной после ее возвращения в Петербург, разве что с Екатериной Ивановной Загряжской, тетушкой Гончаровых, принимавшей большое участие в их судьбе (в частности, в ноябрьских переговорах между Дантесом, Пушкиными и Гончаровыми, закончившихся помолвкой Дантеса) ее отношения оставляли желать лучшего.
Идалия Полетика – Екатерине Гончаровой в Сульц, 20 октября 1837 г.
Позавчера я имела счастье обедать с Вашей тетушкой, удивительно, до чего эта женщина меня любит, просто зубами скрежещет, когда ей надо сказать мне «здравствуйте».
Зато доподлинно известно, что после дуэли Идалия чрезвычайно отрицательно относилась к памяти покойного Пушкина.
Идалия Полетика – Екатерине Гончаровой в Сульц, 20 октября 1837 г.
Пламенное усердие, с которым покупались произведения покойного чрезвычайно ослабело, вместо пятисот тысяч им не удастся выручить и двухсот. Так всегда бывает.
П. Бартенев со слов кн. Вяземской, опубл. в 1908 году:
Идалия Григорьевна Полетика, овдовев, жила до глубокой старости в Одессе; в доме брата своего гр. А. Г. Строганова. Она не скрывала своей ненависти к памяти Пушкина... Она собиралась подъехать к памятнику Пушкина, чтобы плюнуть на него.
Более того, некоторые исследователи считают Полетику автором того самого злосчастного пасквиля 4 ноября.
Подтверждение этому можно найти в ходивших тогда городских слухах, уже 4 февраля 1837 года А.Ф. Воейков писал в письме А.Я. Стороженко:
Одна дама, влюбленная в Дантеса, стала писать к Пушкину письма anonymes, в коих то предупреждала его, то насмехалась над ним, то уведомляла, что он принят в действительные члены общества рогоносцев.
Впрочем, рассмотрение вопроса об авторстве пасквиля выходит за рамки данной работы.

Итак, мы столкнулись с проблемой: доказательств нелюбви Пушкина к Полетике нет, доказтельств ненависти Полетики к Пушкину множество.
Причину этой ненависти естественно как-то надо объяснить. В.Ф.Вяземская считала, что дело было в том, что Пушкин не внимал сердечным излиянием невзрачной Идалии Григорьевны и однажды, едучи с нею в карете, чем-то оскорбил ее.
Сама Идалия Полетика в глубокой старости рассказала Бартеневу, что однажды они ехали в карете, и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе схватить ее за ногу. Нат. Ник. пришла в ужас, и потом по ее настоянию Пушкин просил у нее прощения.
Причины однако казались какими-то неубедительными. Пушкинисты продолжали строить предположения. Некоторое время причиной считался вписанный Пушкиным якобы в альбом Полетики мадригал с фальшивой датой 1 апреля. Потом выяснилось, чтот эпизод, записанный В.П.Горчаковым со слов Пушкина, относится к середине 20-х годов.
Передвинув дату «тайного свидания» на ноябрь, С.Л.Абрамович предположила, что, узнав от жены о вероломстве Полетики, «Пушкин нашел случай выразить ей свои чувства без обиняков. Как и когда? Мы не знаем. Идалия предпочла об этом промолчать. Но она с этого времени возненавидела Пушкина и сделалась его смертельным врагом».
С. Балашова в своей книге идет еще дальше и пытается реконструировать, какими именно словами мог Пушкин оскорбить Полетику, проявляя при этом похвальную для биографа фантазию.

Не решаясь противоречить авторитетам, замечу, что на поверхности лежит более простое объяснение: Пушкин ничем и никогда лично не оскорблял Идалию Полетику.
Сам факт ухаживаний Дантеса за Натальей Николавной, какими бы они ни были, Идалия, судя по собственному поведению, криминалом не считала.
Пылая однако ревностью (естественно, по мнению Идалии, напрасной) к Дантесу, Пушкин написал Геккерну оскорбительное письмо, которое стало причиной дуэли. После дуэли Дантеса выслали из России, и значит именно Пушкин стал причиной расставания Идалии Полетики с человеком, в которого она была влюблена, возможно, сильнее, чем в прочих своих кавалеров.
Вот и причина ненависти, несколько более весомая, чем попытка схватить за ногу в карете.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

Таинственные письма.
Перед тем как анализировать достоверность той или иной версии, рассмотрим еще одну примечательную деталь. И в воспоминаниях Александрины, и в мемуарах Араповой и в записке Дантеса Геккерну фигурирует некие письма, отправленные предположительно до «тайного свидания» из дома Геккернов Наталье Николаевне Пушкиной.
Попытаемся собрать воедино все упоминания об этих письмах:
Из письма Фризенгофа:
Старый Геккерн написал вашей матери письмо, чтобы убедить ее оставить своего мужа и выйти за его приемного сына.
Из воспоминаний Араповой:
Геккерен (Дантес) написал Наталье Николаевне письмо, которое было -- вопль отчаяния с первого до последнего слова. Цель его была добиться свидания. Он жаждал только возможности излить ей всю свою душу, переговорить только о некоторых вопросах, одинаково важных для обоих, заверял честью, что прибегает к ней единственно, как к сестре его жены, и что ничем не оскорбит ее достоинство и чистоту. Письмо, однако же, кончалось угрозою, что если она откажет ему в этом пустом знаке доверия, он не в состоянии будет пережить подобное оскорбление.
Из письма Дантеса:
Однако будет, пожалуй, куда осмотрительней, если ты не сразу попросишь ее принять меня, ты можешь это сделать в следующий раз, а еще остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме.
6 ноября, находясь на дежурстве, Дантес узнает из записки Геккерна о признаниях Натальи Николаевны и вызове Пушкина и пишет в ответ:
<...>Бог мой, я не сетую на женщину и счастлив, зная, что она спокойна, но это страшная неосторожность либо безумие, которого я к тому же не понимаю, равно как и того, какова была ее цель. <...> откуда тебе известно, что она призналась насчет писем?
Из письма Пушкина Геккерну-старшему (это фраза есть как и в неотправленном ноябрьском, так и в отправленном январском письме):
Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал и нелепости, которые он осмеливался писать.
Из объяснений подсудимого Дантеса на суде:
<...> Посылая довольно часто к г-же Пушкиной книги и театральные билеты при коротких записках, полагаю, что в числе оных находились некоторые, коих выражения могли возбудить его щекотливость как мужа, что и дало повод ему упомянуть о них в своем письме к барону Геккерну 26 числа января, как дурачества, мною писанные.
Из письма Геккерна-старшего графу Нессельроде от 1 марта 1837 года:
Итак, я должен положиться только на самого себя, чтобы опровергнуть клевету, предметом которой я сделался.
Я якобы подстрекал моего сына к ухаживаниям за г-жею Пушкиной. Обращаюсь к ней самой по этому поводу. Пусть она покажет под присягой, что ей известно, и обвинение падет само собой. Она сама сможет засвидетельствовать, сколько раз предостерегал я ее от пропасти, в которую она летела, она скажет, что в своих разговорах с нею я доводил свою откровенность до выражений, которые должны были ее оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза; по крайней мере, я на это надеялся.
Если г-жа Пушкина откажет мне в своем признании, то я обращусь к свидетельству двух особ, двух дам, высокопоставленных и бывших поверенными всех моих тревог, которым я день за днем давал отчет во всех моих усилиях порвать эту несчастную связь.
Мне возразят, что я должен бы был повлиять на сына? Г-жа Пушкина и на это могла бы дать удовлетворительный ответ, воспроизведя письмо, которое я потребовал от сына, —письмо, адресованное к ней, в котором он заявлял, что отказывается от каких бы то ни было видов на нее. Письмо отнес я сам и вручил его в собственные руки. Г-жа Пушкина воспользовалась им, чтобы доказать мужу и родне, что она никогда не забывала вполне своих обязанностей.

Пикантность ситуации наряду с едким «никогда не забывала вполне своих обязанностей» придает тот факт, что одна из двух упомянутых в письме «высокопоставленных дам» скорее всего графиня Мария Дмитриевна Нессельроде, жена адресата послания и хорошая знакомая Геккернов (вторая, вероятно, графиня Софья Александровна Бобринская, в ноябрьской записке Геккерна есть фраза «Мадам Н. и графиня Софья Б. расскажут тебе о многом. Они живо интересуются нами»).
Прокомментировать последнее письмо можно следующим образом: к моменту его написания Геккерн уже прекрасно знал, не только о том, что принято решение не привлекать Пушкину в суд в качестве свидетельницы, но и о том, что уже 17 февраля, т.е. за две недели до написания письма она покинула Петербург.
Таким образом кунштюк с апеллированием к г-же Пушкиной лишь прием, позволяюший мягко намекнуть Нессельроде, что всю необходимую информацию (изложенную в том ключе, который выгоден Геккерну) он может получить (или, что вероятнее, уже получил) от собственной жены.

Приведенные мной цитаты, часто противоречащие, но в чем-то дополняющие друг друга, очень характерны для исследования дуэльной истории вообще. При наличии известного воображения, они, как в калейдоскопе, могут складываться то в одну, то в другую мозаику, которые убедительно подтверждают совершенно противоречащие друг другу версии.
Попробуем их проанализировать, вступая, увы, на скользкую тропу предположений и гипотез.
Для начала откинем те сообщения о письмах, которые не согласуются ни с какими другими.
Это сообщение Александрины (из письма Фризенгофа) «старый Геккерн написал вашей матери письмо» - в остальных сообщениях (в том числе, в пушкинском и самого Геккерна) автором письма/писем называется Дантес, Геккерн же ограничивается устным общением с Натальей Николаевной (если верить Пушкину, «подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына» или если верить самому Геккерну «сколько раз предостерегал я ее от пропасти, в которую она летела, она скажет, что в своих разговорах с нею я доводил свою откровенность до выражений, которые должны были ее оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза»).
Если бы в распоряжении Натальи Николаевны в начале ноября было письмо Геккерна с предложениями «оставить своего мужа и выйти за его приемного сына», как пишет Фризенгоф, она бы предъявила его Пушкину в числе прочих, ведь линия на перекладывание ответственности с плеч Дантеса на плечи Геккерна-старшего была, по-видимому, совершенно осозанной линией поведения жены Пушкина. Вспышка ненависти друзей поэта именно к Геккерну после дуэли, когда стали известны первые подробности происшедшего, берет начало, вероятно, в том числе и в ее объяснениях. Из писем же Дантеса мы видим, что ровно наоборот, скорее молодой человек ненавязчиво, но ловко помыкает своим любовником.
Я написал было «старым любовником» и Геккерна в воспоминаниях часто зовут стариком, наверное, необходимо уточнить, что на момент описываемых событий Пушкину 37 лет, Наталье Николаевне 24 года, Дантесу – тоже 24, Геккерну – 45, далеко еще не старость.

Следует откинуть и сообщение Араповой, т.к. в нем речь идет о периоде после женитьбы Дантеса, что не подтверждается всеми остальными источниками.
Увы, и информацию в оставшихся сообщениях нельзя назвать непротиворечивой.
Например, если поверить Геккерну, что Дантес написал письмо «в котором он заявлял, что отказывается от каких бы то ни было видов на нее.», а «Г-жа Пушкина воспользовалась им, чтобы доказать мужу и родне, что она никогда не забывала вполне своих обязанностей» непонятно озлобление Пушкина после чтения этого письма и тот факт, что Дантес опасался ««что она призналась насчет писем», называя это безумием.

Попытаемся разделить имеющиеся в нашем распоряжении факты на непротиворечивые группы.
Скорее всего, упомянутые Дантесом на суде фривольные письма и записочки, «коих выражения могли возбудить его (Пушкина) щекотливость как мужа», имели место, и именно их упоминает Пушкин, говоря о «нелепостях, которые он (Дантес) осмеливался писать».
Возможно, кроме того существовало письмо с «отказом от видов», показанное, как и пишет Геккерн, Натальей Николаевной Пушкину, но найти ему место в октябрьской хронологии непросто.
Версия Балашовой, что именно об этом письме Дантес пишет Геккерну «остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме» представляется мне явно ошибочной. Если уж Геккерн добился от приемного сына «отказа от видов», предположить, что через несколько дней он пойдет на поводу у Дантеса и будет склонять Наталью Николавену к действиям, ровно противоположным описанным в письме, трудно.
И наконец, с некоторой вероятностью, можно предположить, что было еще одно письмо Дантеса Наталье Николаевне, составленное не без помощи Геккерна (именно о нем «остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме»!), того, что это письмо было показано Пушкину, Дантес и опасается 6 ноября.
Рассуждения, о чем там могла идти речь (предложение бросить мужа и бежать, что и запомнила Александрина, перепутав лишь имя автора?) являются из-за вопиющего недостатка фактов уже чистой воды спекуляцией.

На этом примере мы лишний раз убедились, сколь скудны и противоречивы (несмотря на впечатляющий объем) сведения об истории пушкинской дуэли.
До нас не дошло ни одного письма Дантеса Наталье Николаевне, и сведений о том, кем и когда были уничтожены эти письма, я тоже не обнаружил.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

«Тайное свидание» - интерпретация. Балашова.
Последнюю на сегодня версию точной даты свидания Дантеса и Натальи Николаевны выдвинула Светлана Мрочковская-Балашова в книге «Она друг Пушкина была».
Писательница усомнилась в правильности датировки Сереной Витале вышеприведенного письма Дантеса.
«Правильнее считать, - пишет Балашова, - что оно (письмо) написано не 17 октября, а 29 октября». В письме речь идет о предстоящем вечере у баварского посланника Максимилиана Лерхенфельда, а он принимал по четвергам. Доказательства чему нашлись а дневниковой записи Долли Фикельмон от 15 июня 1833 года:
Мы принимаем по понедельникам и пятницам, графиня Бобринская по средам, Лерхенфельды по четвергам, Юсуповы по вторникам.
Письмо написано с дежурство: а 29 октября был как раз четверг и дежурство Дантеса – все совпадает.
Таким образом, тайное свидание, которое, по мнению Балашовой, состоялось до написания этого письма можно датировать, вероятно, 18 октября - это последний день перед болезнью Дантеса и последний день пребывания Ланского (здесь снова приводится отрывок из мемуаров Араповой и указывается, что этим фактом не следует пренебрегать, так как «трудно поверить, что дочь могла придумать эту нелестную для ее отца роль сводника».
Итак, мы можем уже составить сводную таблицу имеющихся в нашем распоряжении версий:
Автор версииДата свиданияРоль в дуэльной истории
Щеголев23.01.1837Непосредственный повод к оскорбительному письму на имя старшего Геккерна, то есть к дуэли.
Абрамович02.11.1836Непосредственный повод к первому вызову.
СкрынниковДо 14.10.1836Один из поводов к первому вызову..
Балашова18.10.1836Один из поводов к первому вызову.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

«Тайное свидание» - интерпретация. Витале, Скрынников.
Весомый вклад итальянской пушкинистки Серены Витале в прояснение загадочных обстоятельств дуэли Пушкина и Дантеса не вызывает у отечественных специалистов бурных рукоплесканий. И напрасно, потому что именно ей в 1989 году удалось убедить потомка Дантеса Клода Геккерна открыть доступ к архивам семейства Геккернов. В них обнаружились 19 писем Дантеса Геккерну-старшему 1835-1836 года (а еще письма Дантеса Екатерине Гончаровой и множество других любопытных документов). До того было известно только два отрывка из этих писем, которые опубликовал в 1946 году А.Труайя и которые вызывали на протяжении десятилетий многочисленные споры и толкования, т.к. на основании отрывков можно было лишь предполагать, кто был объектом пылких чувств Дантеса весной 1836 года. После публикации С. Витале в том, что это была именно Н.Н. Пушкина, сомневаться не приходится.
Дантес, находившийся в Петербурге, писал Геккерну, лечившемуся около года в Европе. После возвращения последнего в мае 1836 г. переписка прекратилась.
Но было одно исключение:
Дорогой друг, я хотел говорить с тобой сегодня утром, но у меня было так мало времени, что я просто не смог этого сделать. Вчера я случайно провел весь вечер наедине с известной тебе дамой, правда, слово «наедине» означает, что в течение почти часа я был единственным из мужчин у княгини Вяземской. Можешь представить мое состояние; в конце концов я собрал мужество и вполне сносно сыграл свою роль и даже был довольно весел. В общем, я неплохо продержался до 11 часов, но потом силы оставили меня и такая охватила слабость, что я едва успел выйти из гостиной, а оказавшись на улице, расплакался, как дурак, отчего, правда, мне полегчало, так как я задыхался; после же, когда вернулся к себе, оказалось, что у меня страшная лихорадка, ночью я глаз не сомкнул и так страдал душой, что едва не сошел с ума.
Вот почему я решился прибегнуть к твоей помощи и умоляю исполнить вечером то, что ты мне обещал. Ты обязательно должен поговорить с нею, чтобы я наконец знал, как мне быть.
Сегодня вечером она едет к Лерхенфельдам, так что, отказавшись от карт, ты улучишь минутку для разговора с ней.
Вот мое мнение: я полагаю, ты должен откровенно обратиться к ней и сказать, но так, чтобы не слышала сестра, что тебе совершенно необходимо серьезно с нею поговорить. Затем спроси ее не была ли она случайно вчера у Вяземских; когда же она ответит утвердительно, ты скажешь, что так и полагал и что она может окзать тебе величайшую услугу; ты расскажешь о том, что со мной вчера произошло по возвращении, так, словно ты был свидетелем: будто мой слуга перепугался и прибежал разбудить тебя в два часа ночи, ты меня долго расспрашивал, но так ничего и не смог от меня добиться, и что ты убежден, что у меня произошла ссора с ее мужем, а к ней обращаешься, чтобы предотвратить беду (мужа там не было), Это только докажет, что я не рассказал тебе о том вечере, а это крайне необходимо, ведь надо, чтоб она думала, будто но всем, что касается ее, я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь ее лишь как отец, принима.ющий участие в своем сыне; и тут было бы недурно в разговоре намекнуть ей, будто ты убежден, что отношения у нас куда более близкие, чем на самом деле, но тут же найди возможность, как бы оправдываясь, дать ей понять, что во всяком случае, если судить по ее поведению со мной, их не может не быть.
Словом, самое трудное начать, и мне кажется, что такое начало весьма удачно; как я уже говорил, она ни в коем случае не должна заподозрить, что этот разговор подстроен, пусть видит в нем лишь вполне естественное чувство тревоги за мое здоровье и будущее, и настоятельно потребуй сохранить его в тайне ото всех и особенно от меня. Однако будет, пожалуй, куда осмотрительней, если ты не сразу попросишь ее принять меня, ты можешь это сделать в следующий раз, а еще остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме. Еще раз умоляю тебя, мой дорогой, прийти на помощь, я всецело отдаю себя в твои руки, потому что, если эта история будет продолжаться, а я не буду знать, какими она грозит мне последствиями, я сойду с ума.
Если бы ты сумел вдобавок припугнуть ее и внушить, что. [далее несколько слов неразборчиво]
Прости за бессвязность этой записки, но поверь, я потерял голову, она горит, точно в огне, и мне дьявольски скверно, но, если тебе нужны будут еще какие-то сведения, будь милостив, загляни в казарму перед поездкой к Лерхенфельдам, ты найдешь меня у Бетанкура.
Обнимаю тебя,
Ж. де Геккерен
[На полях поперек страницы:]
Но, впрочем, мне, якобы, и нужды не было рассказывать об этом, ты прекрасно знал, что я потерял от нее голову, доказательством тому были перемены в моем поведении и характере, а значит, и ее муж тоже заметил это.

Серена Витале датирует это письмо 17 октября 1836 года по следующим соображенниям:
Письмо не могло быть написано до мая: Геккерна не было в Петербурге. Оно не могло быть написано до августа: в связи с рождением ребенка Наталья Николаевна не выезжала в свет. В августе Пушкины жили на даче вне Петербурга, наконец, княгиня Вяземская, о которой идет речь в начале письма, открыла свой салон после возвращения из Германии только в 20-х числах сентября. С другой стороны, оно не могло быть написано после 4 ноября, когда Пушкин послал Дантесу первый вызов на дуэль. Это было написано в тот день, когда Дантес нес службу в полку. Как я уже писал, 19 октября он заболел и перечисленные в письме симптомы вполне сойдут не только за любовные страдания, но и за банальную простуду. Последнее дежурство Дантеса перед болезнью датируется именно 17-м октября.
Серена Витале соглашается с выводами С.Л. Абрамович, что «тайное свидание» состоялось не в январе, а осенью предыдущего года, но «не вполне уверена, что приглашение на встречу последовало 2 ноября».
Историк Р.Г. Скрынников в своей книге «Дуэль Пушкина» (1999 г.), пользуясь данными Витале, идет в своих рассуждениях дальше.
Он приводит отрывок из дневника молодой княжны Мари Баратынской, за которой Дантес летом и в начале осени 1836 г. ухаживал (о чем известно из того же дневника, который впервые был проанализирован в упоминавшейся выше книге С.Л.Абрамович ).
Примерно 22-23 октября княжна записывает по поводу слухов о ее возможной свадьбе с Дантесом:
Вот мысль, которая никогда не приходила мне в голову, так как я чувствовала бы себя несчастнейшим существом, если бы должна была выйти за него замуж. Он забавляет меня, вот и все. <...>
Я ему ничуть не подхожу. И maman узнала через Тр., что его
(Дантеса) отвергла г-жа Пушкина. Может быть, поэтому он и хочет жениться. С досады!... Я поблагодарю его, если он осмелится мне это предложить.
Тр. – это один из ближайших друзей Дантеса князь Трубецкой, чью фантастическую историю про поцелуи и сажу я уже цитировал и к воспоминаниям которого мы еще вернемся.
Скрынников делает вывод, что Пушкина отвергла Дантеса именно на том самом «тайном свидании», значит оно было до 22 октября, т.к. этим днем датируется запись и даже до 19 октября, т.к. потом Дантес был болен. Принимая точку зрения С. Витале, что приведенное выше письмо Дантеса Геккерну написано 17 октября, т.е. вечер у Вяземских был 16-го, Скрынников предполагает, что свидание на квартире Полетики произошло еще раньше, до письма, в первой половине октября.
Скрынников вспоминает известные уже нам мемуары Араповой (в которых фигурирует Ланской) и тот факт, что с 19 октября Ланского в Петербурге уже не было. Его датировка согласуется с этим (но противоречит, заметим сразу же, датировке самой Араповой).
Далее исследователь цитирует письмо той самой «коварной сводницы» Идалии Полетики Екатерине Гончаровой, написанное зимой 1838/1839 года:
Я вижу довольно часто твоих сестер у Строгановых, но отнюдь не у себя. Натали не имеет духа прийти ко мне; мы с ней очень хороши; она никогда не говорит о прошлом; оно не существует между нами.
«Если бы Идалия коварством заманила Натали в ловушку за несколько дней до дуэли, - делает вывод Скрынников, - вдова бы никогда не простила ей этого. Но свидание имело место задолго до дуэли, и, по-видимому, с доброго согласия Пушкиной».
Скрынников предполагает, что причиной свидания стало то, что «Пушкиной надо было выяснить, справедливы ли слухи о готовившемся сватовстве Дантеса к юной Барятинской. Объяснения Жоржа не удовлетворили женщину. Дантесу надо было доказать, что он имеет виды, но не на Барятинскую, а на Пушкину, и он сделал ей предложение».
Итак, новая хронология: свидание, затем некое письмо Дантеса к Наталье Николаевне (см. в письме Дантеса «остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме»), письмо Дантеса Геккерну от 17 октября, болезнь Дантеса, разговор Геккерна с Натальей Николаевной (Пушкин: «вы отечески сводничали», «вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней»), ее признания мужу, анонимный пасквиль, первый вызов.
Таким образом, Р.Г.Скрынников относит «тайное свидание» на первую половину октября, «возможно за несколько дней до 14-15 октября». Прямым поводом даже к первому вызову оно, тем самым, уже не является.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

«Тайное свидание» - интерпретация. Абрамович.
Стелла Лазаревна Абрамович в своей книге «Пушкин в 1836 году» (первое издание – 1984 г) критикует гипотезу Щеголева. Она призывает уделить больше внимания рассказам княгини Вяземской и, особенно, Александрины, и не принимать всерьез мемуар Араповой, считая, что последняя превратила рассказ о свидании «чуть ли не в главу из бульварного романа», «позволила себе весьма вольную интерпретацию этого эпизода», «дополнила сообщение Александрины Н. вымышленными подробностями и в то же время опустила ряд деталей, о которых знала из письма [Фризенгофа]», «скрыла этот документ от пушикнистов и читателей и ни разу не упомянула о нем, хотя неоднократно ссылалась даже на такие источники, как рассказы няни, гувернантки, прислуги».
«Опровергнуть ее было некому, - пишет далее Абрамович, - она опубликовала свое сочинение тогда, когда уже не было в живых ни Александры Николаевны, ни ее мужа. Именно Арапова приурочила этот эпиход к последним январским дням».
Однако на вопрос, было ли свидание вообще, Стелла Лазаревна отвечает: да, было. Потому что мы имеем два независимых свидетельства: письмо Фризенгофа, написанное в 1887 г.. но опубликованное только в 1929, и воспоминания Вяземских, опубликованные уже после написания письма, в 1888 году.
«Княгиня Вяземская и Александрина независимо друг от друга рассказали об этом свидании одно и то же, - продолжает Абрамович, - по-видимому, в памяти обеих женщин этот эпизод запечатлелся так отчетливо, что он был неким кульминационным моментом в развитии событий».
Далее исследовательница переходит к обсуждению вопроса о дате свидания. Версия Араповой о том, что это было в январе, ничем не подтверждается: «Никто из людей пушкинского круга не связывал эпизод на квартире у Полетики с последней дуэлью, хотя о нем знали многие». Ни в одном рассказе об этом эпизоде нет никаких упоминаний об Екатерине, что объясняется тем, что Дантес в это время еще не был женат. Анализируя письмо Фризенгофа, Стелла Лазаревна подмечает важный факт: рассказ ведется, насколько это возможно, в хронологической последовательности. Там, где автор отступает от этого принципа делается специальная оговорка (см. письмо).
Так вот, Фризенгоф доводит дуэльную историю до слов «[Пушкин] заявил: либо тот [Дантес] женится, либо будут драться». После чего следует отступление, носящее характер примечания к предыдущему разделу, в котором и излагается история свидания (см. выделение жирным шрифтом в письме), затем же Фризенгоф вовращается к замужеству Екатерины, на котором остановился. Далее идут помолвка, бракосочетания и лишь затем события января 1837 года.
На свидании Дантес, – анализирует исследовательница письмо Фризенгофа, - заклинал Н.Н. «о том же, что и его приемный отец» (т.е. оставить своего мужа и выйти за него), это означает, что в момент свидания Дантес еще не был помолвлен с Екатериной.
Можно ли установить более точную датировку? Да, - отвечает С.Л. Абрамович. Вот последовательность событий. Сначала Геккерн затеял с Н.Н. Пушкиной оскорбительный разговор («не может быть никакого сомнения, - пишет Абрамович, - что это был именно разговор: посланник не мог оставить против себя такую улику, как собственноручное письмо подобного содержания», т.е. в этом месте пушкинистка считает рассказ Александрины неточным).
Этот разговор скорее всего состоялся во время болезни Дантеса (в приказах Кавлергардского полка он числился больным с 19 по 27 октября), Пушкин пишет в упомянутом мной неотправленном ноябрськом письме Геккерну:
когда, заболев сифилисом, он (Дантес) должен был сидеть дома, истощенный лекарствами, вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней
Пассаж про сифилис Стелла Лазаревна не комментирует, но, заметим сразу, сифилис, скорее всего, создан мощью поэтического воображения Александра Сергеевича.
Здесь Абрамович приводит отрывок из письма Александра Карамзина от 13.03.1837г. Рассказывая находящемуся в Париже брату о дуэльных событиях, Карамзин пишет:
Геккерн, будучи умным человеком и утонченнейшим развратником, какие только бывали под солнцем, без труда овладел совершенно умом и душой Дантеса, у которого первого было много меньше, нежели у Геккерна, а второй не было, может быть, и вовсе. Эти два человека, не знаю, с какими дьявольскими намерениями, стали преследовать госпожу Пушкину с таким упорством и настойчивостью, что, пользуясь недалекостью ума этой женщины и ужасной глупостью ее сестры Екатерины, в один год достигли того, что почти свели ее с ума и повредили ее репутации во всеобщем мнении. Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына, потом стал грозить местью; два дня спустя появились анонимные письма.<...> За этим последовала исповедь госпожи П<ушкиной> своему мужу, вызов, а затем женитьба Геккерна; та, которая так долго играла роль посредницы, стала, в свою очередь, любовницей, а затем и супругой.
Исходя из слов Кармазина «два дня спустя», Абрамович делает вывод, что что-то произошло 2 ноября, за 2 дня до появления пасквиля. И подтверждение этому она находит все в том же неотправленном ноябрьском письме Пушкина Геккерну.
Вот как выглядит один из уцелевших (письмо было восстановлено из клочков) фрагментов черновика этого письма, пропуски обозначают места, которые не удалось реконструировать:
2 ноября у вас был от с Вашим сыном новое <.....> доставило большое удовольствие. Он сказал Вам после одного вследствие одного разговора <.....> что моя жена <.....> анонимное письмо <.....> что она от этого теряет голову <.....> нанести решительный удар <.....> ставленное вами и <.....>пляра ано письма <.....> были разосланы <.....> было сфабриковано с <.....> был уверен что найду моего <.....> не беспокоился больше.
Из беловика того же письма, реконструированного тем же способом:
2 ноября после разговора <.....> вы имели с Вашим сыном совещание, на котором вы положили нанести удар, казавшийся решительным.
Во втором беловике упоминание о 2 ноября отсутствует.
«Основной смысл этого фрагмента, - пишет Абрамович, - сейчас не вызывает сомнений. Пушкин утверждает, что анонимные письма – дело рук Геккернов и что замысел этого «решительного удара» возник у них 2 ноября после какого-то известия сообщенного Дантесом... Сохранившийся фрагмент свидетельствует, что дело касалось Натальи Николаевны.». Затем все непроизвольно вырвавшиеся упомиания о жене Пушкин вычеркивает.
Стелла Лазаревна сопоставляет эти факты с приведенным выше письмом Карамзина и отмечает, очевидность того факта, что 2 ноября оказалось переломным моментом во взаимоотношения Натальи Николаевны с Дантесом. До этого ее умоляли и заклинали. после стали грозить местью.
«Естественно предположить, - делает вывод Абрамович, - что роли изменились после свидания у Полетики, обманувшего надежды Дантеса. По всей вероятности, оно и состоялось в этот день – 2 ноября. Вот тогда-то жена поэта и оказалась в зависимости от Геккернов. Ей стали грозить оглаской происшедшего, тем, что она все равно будет обесчещена в глазах мужа и общества»
После получения анонимного письма, - предполагает Стелла Лазаревна, - 4 ноября у Пушкина состоялось объяснение с Натальей Николаевной, которая рассказала мужу всю правду. Пушкин узнал о преследованиях. Которым она подвергалась.
«Мысль о поединке вознкла у него тотчас же после разговора с женой. Он жажадал отмщения, а вина Дантеса не вызывала сомнений. Вот почему он в тот же день направил вызов на его имя», - заключает исследовательница.
Итак, с точки зрения С.Л.Абрамович, свидание состоялось 2.11.1836 и стало прямым поводом не ко второму, январскому, а к первому, ноябрьскому, вызову.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

«Тайное свидание» - интерпретация. Щеголев, Яшин
Павел Елисеевич Щеголев, выдающийся ученый, филолог и историк, издал свою знаменитую книгу «Дуэль и смерть Пушкина» в 1916 году. Это было первое масштабное исследование дуэльной истории в пушкинистике. Многие свидетельства (например, копии донесений европейских послов о дуэли) были получены из различных архивов по личному запросу Щеголева и опубликованы впервые. В 1928 году вышло третье, дополненное, издание книги, на котором я и основываюсь.
Щеголев, с известным скептицизмом относившейся к воспомианиям Араповой, считал однако, что в ее рассказе о тайном свидании «ей можно и должно поверить, ибо это говорит дочь о матери».
«А. П. Арапова, - пишет далее Щеголев, - окружает свой рассказ роем психологических и моральных соображений. Мы можем оставить их без внимания и взять только одно утверждение о факте свидания. Да, на квартире у Идалии Григорьевны Полетики состоялось свидание Дантеса с Натальей Николаевной.
Далее Щеголев приводит в доказательство своих слов выделенную мной часть рассказа княгини Вяземской (третье свидетельство - письмо Фризенгофа будет опубликовано лишь годом позже).
После чего Щеголев (не питавший, как легко заметить, симпатии к Наталье Николаевне) рассуждает следующим образом: «Н.Н., передававшая мужу всякие волновавшие его пустые подробности своих отношений к Дантесу, на этот раз не сочла нужным рассказать ему о столь выдающемся и столь компрометирующем событии, как свидание наедине с Дантесом, и Пушкин узнал о свидании, по рассказу А.П. Араповой, на другой же день из анонимного письма. Носило ли свидание в Кавалергардских казармах тот характер, который стремилась придать ему Н.Н.Пушкина, или иной, гораздо более обидный для ее женской чести, – все равно чаша терпения Пушкина была переполнена, и раздражению уже не могло быть положено никакого предела. Оно стремительно вышло из границ. Пушкин решил – быть поединку.»
Итак мы видим, что Щеголев «поверил» рассказу не только о свидании, но и об анонимных письмах (других, не имевших отношения к пасквилю 4 ноября) и тому, что свидание послужило прямым поводом для роковой дуэли 27 января.
В течение многих лет эта точка зрения поддерживалась официальной пушкинистикой. В качестве возможной даты упоминалось 23 или 25 января.
В 1963 году М.И.Яшин обнаружил, разбирая бумаги в Военно-Историческом архиве, что Ланского (который, согласно воспоминаниям Араповой, в момент свидания «под видом прогулки около здания, зорко следил за всякой подозрительной личностью») с 19 октября 1836 года по февраль 1837 года вовсе не было в Москве, он находился в служебной командировке в Малороссии. Что, впрочем, не смутило ученого, он отбросил этот факт, как несущественный, и уверенно называл точную дату свидания – 22 января 1837 года, т.к. Дантес в этот день дежурил по полку и находился в кавалергардских казармах рядом с квартирой Полетики.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

«Тайное свидание» - первоисточники. Арапова.
Уже упомянутые воспоминания дочери Натальи Николаевны от второго брака А.П. Араповой были напечатаны в 1907-1908 году в «Новом Времени». Пушкинисты считают эти воспоминания наименее достоверными, т.к. родившаяся в 1845 году, Арапова не была в отличие от Вяземских и Александрины Пушкиной участницей событий, предшествовавших дуэли, т.е. это уже информация из вторых рук. Декларируемой целью воспоминаний было – обелить светлое имя матери, по неизбежному закону сохранения это оказалось связано с очернением имени самого Пушкина. Кроме того, прямо-таки бульварная сюжетность отдельных эпизодов (см., к примеру, сцену объяснения с Екатериной) вопоминаний оставляет исследователям возможность только гадать, где то зерно истины (если оно есть), которое в них содержится.
Привожу несколько отрывков из воспоминаний А.П. Араповой, выделяя вновь рассказ о свидании. Любопытно отметить, что большинство деталей из приведенного выше письма Фризенгофа (а ведь Арапова сама просила тетушку вспомнить о прошлом) запросто игнорируется автором воспоминаний:
Года протекали. Время ли отозвалось пресыщением порывов сильной страсти, или частые беременности вызвали некоторое охлаждение в чувствах Ал. Сер-ча, -- но чутким сердцем жена следила, как с каждым днем ее значение стушевывалось в его кипучей жизни. Его тянуло в водоворот сильных ощущений... Пушкин только с зарей возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории. Сам ревнивый до безумия, он даже мысленно не останавливался на сердечной тоске, испытываемой тщетно ожидавшей его женою, и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения. <...>
Где и как произошло знакомство Дантеса с Натальей Николаевной, я не знаю, но с первой встречи она произвела на него впечатление, не изгладившееся во всю его жизнь. Наталья Николаевна первое время не обращала никакого внимания на явное ухаживание Дантеса, привыкшего к легким победам, и это равнодушие, казавшееся ему напускным, только подзадаривало его. Тогда он принялся за систематическую атаку. Никто из молодежи не допускался в дом Пушкиных на интимную ногу. Чтоб иметь только случай встретить или хотя изредка взглянуть на Наталью Николаевну, Геккерен (Дантес) пускался на всякие ухищрения. Александра Николаевна рассказывала мне, что его осведомленность относительно их прогулок или выездов была прямо баснословна и служила темой постоянных шуток и догадок сестер. Раз даже дошло до пари. Как-то утром пришла внезапно мысль поехать в театр. Достав ложу, Александра Николаевна заметила: -- Ну, на этот раз Геккерен не будет! Сам не догадается, и никто подсказать не может. -- А тем не менее мы его увидим, -- возразила Екатерина Николаевна, -- всякий раз так бывает, давай пари держать! -- И на самом деле, не успели они занять свои места, как блестящий офицер, звеня шпорами, входил в партер. Этим неустанным преследованием он добился того, что Наталья Николаевна стала обращать на него внимание, а Екатерина Николаевна, хотя она и должна была понять, что ухаживания относятся к сестре, влюбилась в него, но пыталась скрыть это чувство до поры до времени. <...>
Старик Геккерен всячески заманивал Наталью Николаевну на скользкий путь. Едва ей удастся избегнуть встречи с ним, как, всюду преследуя ее, он, как тень, вырастает опять перед ней, искусно находя случаи нашептывать ей о безумной любви сына, способного, в порыве отчаяния, наложить на себя руки, описывая картины его мук и негодуя на ее холодность и бессердечие. Раз, на балу в Дворянском Собрании, полагая, что почва уже достаточно подготовлена, он настойчиво принялся излагать ей целый план бегства за границу, обдуманный до мельчайших подробностей, под его дипломатической эгидой... Вернувшись с бала, Наталья Николаевна, еще кипевшая негодованием, передала Александре Николаевне это позорное предложение. Есть повод думать, что барон продолжал роковым образом руководить событиями. Вероятно, до сведения Натальи Николаевны дошло и письмо его к одной даме, препровожденное в аудиториат во время следствия о дуэли Пушкина, где, пытаясь обелить сына, он набрасывает гнусную тень на ее поведение с прозрачными намеками на существовавшую между ними связь. <...>
Геккерен (Дантес), взбешенный холодностью Натальи Николаевны, заметной для всех в свете, и неудачей, постигшей все попытки отца, отважился посетить ее на дому, но случай натолкнул его в сенях на возвращающегося Пушкина. Одного вида соперника было достаточно, чтобы забушевала в нем африканская кровь и, взбешенный предположением, что так нахально нарушается его запрет, -- он немедленно обратился к молодому человеку с вопросом, что побуждает его продолжать посещения, когда ему хорошо должно быть известно, до какой степени они ему неприятны?
Самообладание не изменило Геккерену. Зрел ли давно задуманный план в его уме, или, вызванная желанием предотвратить возможное столкновение, эта мысль мгновенно озарила его, -- кто может это решить? Хладнокровно, с чуть заметной усмешкой, выдержал он натиск первого гнева и в свою очередь вежливо спросил, отчего Пушкин так волнуется его ухаживанием, которое не может компрометировать его жену, так как отнюдь к ней не относится.
-- Я люблю свояченицу вашу, Екатерину Николаевну, и это чувство настолько искренно и серьезно, что я готов сейчас просить ее руки.
Это признание озадачило Александра Сергеевича. Несмотря на неожиданность, он мгновенно взвесил цену доказательства. Молодому, блестящему красавцу-иностранцу, который мог бы выбирать из самых лучших и выгодных партий, из любви к одной сестре связать себя навеки со старшей, отцветающей бесприданницею, -- это было бы необъяснимым безумием, и разом просветленный, он уже добродушно объяснил ему, что участь Екатерины Николаевны не от него зависит, и что для дальнейших объяснений ему следует обратиться к тетушке, Екатерине Ивановне Загряжской, как старшей представительнице семьи. Наталью Николаевну это неожиданное сватовство поразило еще сильнее мужа. Она слишком хорошо видела в этом поступке необузданность страсти, чтобы не ужаснуться горькой участи, ожидавшей ее сестру.
Екатерина Николаевна сознавала, что ей суждено любить безнадежно, и потому, как в волшебном чаду, выслушала официальное предложение, переданное ей тетушкою, боясь поверить выпадавшему ей на долю счастью. Тщетно пыталась сестра открыть ей глаза, поверяя все хитро-сплетенные интриги, которыми до последней минуты пытались ее опутать, и рисуя ей картину семейной жизни, где с первого шага Екатерина Николаевна должна будет бороться с целым сонмом ревнивых подозрений и невыразимой мукой сознания, что обидное равнодушие служит ответом ее страстной любви. На все доводы она твердила одно:
-- Сила моего чувства к нему так велика, что, рано или поздно, оно покорит его сердце, а перед этим блаженством страдание не страшит!
Наконец, чтобы покончить с напрасными увещаниями, одинаково тяжелыми для обеих, Екатерина Николаевна в свою очередь не задумалась упрекнуть сестру в скрытой ревности, наталкивающей ее на борьбу за любимого человека.
-- Вся суть в том, что ты не хочешь, ты боишься его мне уступить, -- запальчиво бросила она ей в лицо.
Краска негодования разлилась по лицу Натальи Николаевны:
-- Ты сама не веришь своим словам, Catherine! Ухаживание Геккерена сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию: первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый, шумный успех, и это пробудит его остывшую любовь. Я ошиблась! Играя с огнем, можно обжечься. Геккерен мне понравился. Если бы я была свободна, -- не знаю, во что бы могло превратиться мимолетное увлечение. Постыдного в нем ничего нет! Перед мужем я даже и помыслом не грешна, и в твоей будущей жизни помехой, конечно, не стану. Это ты хорошо знаешь. Видно, от своей судьбы никому не уйти! И на этом покончилось все объяснение сестер. <...>
Согласно категорически выраженному желанию Ал. Сергеевича, Нат. Ник-на в дом к сестре не ездила, а принимала ее только одну. <...>
Геккерен (Дантес) написал Наталье Николаевне письмо, которое было -- вопль отчаяния с первого до последнего слова. Цель его была добиться свидания. "Он жаждал только возможности излить ей всю свою душу, переговорить только о некоторых вопросах, одинаково важных для обоих, заверял честью, что прибегает к ней единственно, как к сестре его жены, и что ничем не оскорбит ее достоинство и чистоту". Письмо, однако же, кончалось угрозою, что если она откажет ему в этом пустом знаке доверия, он не в состоянии будет пережить подобное оскорбление. Отказ будет равносилен смертному приговору, а может быть даже и двум. Жена, в своей безумной страсти, способна последовать данному им примеру, и, загубленные в угоду трусливому опасению, две молодые жизни вечным гнетом лягут на ее бесчувственную душу. <...>
Года за три перед смертью, Наталья Николаевна рассказала во всех подробностях разыгравшуюся драму нашей воспитательнице, женщине, посвятившей младшим сестрам и мне всю свою жизнь и внушавшей матери такое доверие, что на смертном одре она поручила нас ее заботам, прося не покидать дом до замужества последней из нас. С ее слов я узнала, что дойдя до этого эпизода, мать со слезами на глазах сказала: "Видите, дорогая Констанция, сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание... Свидание, за которое муж заплатил своею кровью, а я -- счастьем и покоем своей жизни. Бог свидетель, что оно было столь же кратко, сколько невинно. Единственным извинением мне может послужить моя неопытность на почве страдания... Но кто допустит его искренность".
Местом свидания была избрана квартира Идалии Григорьевны Полетика, в кавалергардских казармах, так как муж ее состоял офицером этого полка. Она была полуфранцуженка, побочная дочь графа Григория Строганова, воспитанная в доме на равном положении с остальными детьми, и, в виду родственных связей с Загряжскими, Наталья Николаевна сошлась с ней на дружественную ногу. Она олицетворяла тип обаятельной женщины не столько миловидностью лица, как складом блестящего ума, веселостью и живостью характера, доставлявшими ей всюду постоянный несомненный успех. В числе ее поклонников самым верным, искренно влюбленным и беззаветно преданным был в то время кавалергардский ротмистр Петр Петрович Ланской (будущий второй муж Наталии Николаевны Пушкиной). Хорошо осведомленная о тайных агентах, следивших за каждым шагом Пушкиной, Идалия Григорьевна, чтобы предотвратить опасность возможных последствий, поручила Ланскому, под видом прогулки около здания, зорко следить за всякой подозрительной личностью, могущей появиться близ ее подъезда.
Несмотря на бдительность окружающих и на все принятые предосторожности, не далее, как через день, Пушкин получил злорадное извещение от того же анонимного корреспондента о состоявшейся встрече. Он прямо понес письмо к жене. Она не отперлась, но поведала ему смысл полученного послания, причины, повлиявшие на ее согласие, и созналась, что свидание не имело того значения, которое она предполагала, и было лишь хитростью влюбленного человека. Это открытие возмутило ее до глубины души и, тотчас же, прервав беседу, она твердо заявила Геккерену, что останется навек глуха к его мольбам и заклинаниям, и что это первое, его угрозами вынужденное, свидание станет последним.
Приведенное объяснение имело последствием вторичный вызов на дуэль Геккерена, но уже составленный в столь резких выражениях, что отнята была всякая возможность примирения.

К ПРОБЛЕМЕ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКИ «ТАЙНОГО СВИДАНИЯ»

«Тайное свидание» - первоисточники. Александрина Гончарова-Фризенгоф.
В 1887 году дочь Н.Н. Пушкиной от второго брака А.П. Арапова просит свою тетю (сестру Натальи Николаевны) Александрину Гончарову-Фризенгоф поделиться воспоминаниями о событиях, предшествовавших дуэли. От имени жены ответил Г.Фризенгоф. Упоминание о свидании снова выделено мною.
Я запоздал на несколько дней, дорогая Азинька, с отправкой сведений об интересующей вас трагедии, подробности которой ваша тетушка разыскивала в своей памяти: их было мало, и я предполагал, что быть может, найдутся еще другие. Но так как это предположение не оправдалось, я напишу вам последовательно то, что сообщила мне моя жена.
Дантес, - ибо в то время таково было его имя, - вошел в салон вашей матери, как многие другие офицеры гвардии. Посещавшие ее. Он страстно влюбился в нее, и его ухаживание переходило границы, которые обычно ставятся в таких случаях. Он оказывал внимание исключительно вашей матери, пожирал ее глазами даже когда он с ней не говорил; это было ухаживание, более афишированное, чем это принято обыкновенно.
Следствием этого явилось то, что об этом пошли усиленные толки и что Пушкин был этим сильно раздражен; это было, как мне кажется, вполне естественно, тем более, что нашлись лица, которые вмешались, чтоб еще сильнее возбудить его. Александрина вспоминает, что среди них находился и некий князь Гагарин, который написал Пушкину письмо в таком именно смысле.
Молодой Геккерн принялся тогда притворно ухаживать за своей будущей женой, вашей теткой Катериной; он хотел сделать из нее ширму, за которой он достиг бы своих целей. Он ухаживал за обеими сестрами сразу. Но то, что для него было игрою, превратилось у вашей тетки в серьезное чувство.
Пушкин, вследствие своей кипучей натуры, вследствие влияний, продолжавших воздействовать на него, и, наконец, самой природы сложившегося положения вещей не мог им быть удовлетворенным; он отказал в своем доме Геккерну и кончил тем, что заявил: либо тот женится на Катерине, либо будут драться.
Жена моя сообщает мне, что она совершенно уверена в том, что во все это время Геккерн видел вашу мать исключительно в свете и что между ними не было ни встреч, ни переписки.
Но в отношении обоих этих обстоятельств было все же по одному исключению. Старый Геккерн написал вашей матери письмо, чтобы убедить ее оставить своего мужа и выйти за его приемного сына. Александрина вспоминает, что ваша мать отвечала на это решительным отказом, но она уже не помнит, было ли это сделано устно или письменно.
Что же касается свидания, то ваша мать получила однажды от г-жи Полетики приглашение посетить ее, и когда она (Н. Н. Пушкина) прибыла туда, то застала там Геккерна вместо хозяйки дома; бросившись перед ней на колена, он заклинал ее о том же, что и его приемный отец в своем письме. Она сказала жене моей, что это свидание длилось только несколько минут, ибо, отказав, немедленно, она тотчас же уехала.
Итак, замужество было решено. Жена моя сообщает мне, что этому предшествовали бесконечные переговоры, которыми руководила ваша двоюродная бабка Катерина, в то время бывшая постоянно в доме, но что сама она, Александрина, не была в курсе этих бесед, вот почему воспоминания об этом периоде у нее отсутствуют совершенно.
Бракосочетание состоялось в часовне княгини Бутера, у которой затем был ужин. Ваша мать присутствовала на обряде венчания, согласно воле своего мужа, но уехала сейчас же после службы, не оставшись на ужин. Из семьи присутствовал только ваш дядя Дмитрий, который находился тогда в Петербурге, и ваша старая тетка Катерина (Загряжская).
Я забыл упомянуть в соответственном хронологическом месте, что в продолжение помолвки дом Пушкина был закрыт для Геккерна, и он виделся со своей невестой только у вашей старой тетки Катерины.
Дом [Пушкиных] оставался закрытым для Геккерна и после брака, и жена его также не появлялась здесь; она вернулась сюда еще один раз, чтобы проститься со своей сестрой, которая оставила Петербург через несколько дней после трагического события.
Но они встречались в свете, и там Геккерн продолжал демонстративно восхищаться своей новой невесткой; он мало говорил с ней, но находился постоянно вблизи, почти не сводя с нее глаз. Это была настоящая бравада, и я лично думаю, что этим Геккерн намерен был засвидетельствовать. Что он женился не потому, что боялся драться, и что если его поведение не нравилось Пушкину, он готов был принять все последствия этого.
Пушкин не принял этого положения вещей, ибо характер его не допускал этого, и он воспользовался представившимся случаем, чтоб вспыхнуть и написать старому Геккерну известное письмо, которое могло быть смыто только кровью.
В свое время мне рассказывали, что поводом послужило слово, которое Геккерн бросил на одном большом вечере, где все они присутствовали; там находился буфет, и Геккерн, взяв тарелку с угощением, будто бы сказал, напирая на последнее слово: это для моей законной. Слово это, переданное Пушкину с разъяснениями, и явилось той каплей, которая переполнила чашу.
Тетка ваша с уверенностью утверждает, что эта резкая развязка драмы была решена Пушкиным без какого-либо совещания с его близкими друзьями — Жуковским и другими; он был человеком, действующим самостоятельно и решительно.
После катастрофы ваша тетка (Александрина) видела Пушкина только раз, когда она привела ему детей, которых он хотел благословить перед смертью.
В продолжение этих жестоких дней ваша двоюродная бабка (Загряжская), в сущности, не покидала квартиры (Пушкиных). Графиня Жюли Строганова и княгиня Вяземская также находились здесь почти безотлучно, стараясь успокоить и утешить, насколько допускали это обстоятельства.
Ваша тетка (Александрина) перед своим чрезвычайно быстрым отъездом на Завод после катастрофы была у четы Геккерн и обедала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется, указывает, что в семье и среди старых дам, которые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерна, но, несомненно, также и на усопшего.
Мне рассказывали в свое время, что, когда Пушкина привезли домой смертельно раненным, первое, что он сказал своей жене, было заявление о его уверенности в ее невинности. Я спрашивал жену, помнит ли она это, но она отвечала, что не помнит. Ее не было дома, когда привезли раненого, и она сказала мне, что относительно последующих дней в памяти у нее полный хаос. Но мне кажется, что сказанное мне может считаться истинным, ибо воспоминания в то время были свежи.
Я спрашивал у Александрины, какое впечатление сохранила она о душевном состоянии своей сестры в продолжение этого печального романа. Она ответила, что ваша мать, несомненно, была тронута этой великой страстью, зарожденной ею помимо ее воли, но она не думает, чтобы к этому примешивалось серьезное чувство.
Чтобы закончить, я прибавлю еще одно личное воспоминание. Я провел в 1869 году три недели в Париже, где познакомился с нашими племянницами, и я много виделся с семьей (Геккернов). Однажды, уже не знаю как, в беседе с Геккерном мы заговорили о вашей матери, и он затронул тему этой трагедии. Я сохранил воспоминание о впечатлении, которое я вынес от выражения правдивости и убежденности, с каким он возгласил и защищал — не чистоту вашей матери, она не была под вопросом,— но ее совершенную невинность во всех обстоятельствах этого печального события ее жизни.
Вот и все. Мне кажется, я понимаю, какого рода подробности вы особенно желали бы получить и боюсь, что их найдется немного в том, что я мог вам сообщить. Я вообще думаю, что если вы останетесь верны вашему намерению, вы столкнетесь с непреодолимыми трудностями. Ведь лица, которые по своим отношениям, положению в свете и возрасту были призваны участвовать в этой драме, имевшей место более полустолетия назад, и знавшие не только то, что было известно всем, но и то, что происходило за кулисами,— из них никого уже нет в живых. А если бы случайно вы и нашли кого-нибудь, остается узнать, послужила ли этому лицу память лучше, чем она служит Александрине: ведь она была тогда молода, а все знавшие сущность происшедшего были намного старше ее. Письма того времени могли, быть может, послужить вам, но их было бы трудно раздобыть.
Если вы возьметесь за вашу книгу и пожелаете иметь подробности по какому-нибудь особенному вопросу, не откажите написать нам. Я думаю, что немного колеблющаяся память лучше справится с отдельным вопросом, нежели с целым длительным воспоминанием.
Александрина перечла только что мое письмо и не нашла в нем ничего для исправления кроме двух незначительных поправок, которые вы заметили выше.

Следует отметить, что это письмо не было процитировано в воспоминаниях А.П. Араповой и впервые опубликовано только Л.П. Гроссманом в 1929 году.